Круги Эйлера

Интервью с Игорем Яковенко[1]

 

Игорь Александрович! Вот мы с вами затеяли создать правозащитную библиотеку. Со стороны правозащитников эта идея должна казаться весьма заманчивой, что будет такая вот библиотека у правозащитников, где результаты их работы соберутся вместе, будут служить неким усилением друг для друга. Скажите, а со стороны «Общественной экспертизы», с исследовательской точки зрения, какой интерес в этом проекте?

 

У меня громадный интерес к этому проекту, потому что в нашем большом проекте, который называется «Демократический аудит России», есть такая  часть которая называется «Аудит гражданского общества», т.е. мы хотим понять, что на самом деле представляет гражданское и в том числе правозащитное движение в России. Кто есть кто на этом поле. Правозащитное поле как предмет исследования. Надо понять, какие субъекты есть на этом поле, что они из себя представляют, как они соотносятся, каков уровень их капитализации в плане их веса на этом поле, что из себя представляют лидеры и аутсайдеры, какие ресурсы у них, какие у них результаты. Т. е. то, что называется структура поля, какова она. Что из себя представляет вообще правозащита в России, что это -  профессия, или это только волонтеры.

Это безумно интересно, это очень важно, потому что в какой-то степени  это рефлексия правозащитного поля, которая поможет ему лучше сориентироваться, как оно взаимодействует с другими полями. Ведь правозащитное движение имеет очень сложную структуру отношений с полем политики, вы это прекрасно понимаете, есть очень сложная структура отношений с полем журналистики, есть очень непростая структура отношений с юридическим полем. Как они действуют друг на друга? Наконец, на сегодняшний момент существует так называемая государственная правозащита, ведь правозащита  -  это функция государства.

А.Л.:.  Институт омбудсмана?

Не только омбудсмана.  Та же самая прокуратура. Что они должны делать? Они должны защищать, надзирать за исполнением закона. Строго говоря, это тоже государственная правозащита, хотя это смешно звучит в сегодняшней ситуации, но это так.

Эта вся история имеет, безусловно,  очень серьёзный исследовательский и практический интерес. Мы будем заниматься этим обязательно, мы обязательно сделаем проект «Демократический гражданский аудит правозащитного движения в России».   Кроме всего прочего здесь есть и элементы самозванства, есть люди,  которые называют себя правозащитниками, а таковыми не являются.

Я думаю,  мы найдем критерии, индикаторы эффективности правозащитного движения.Понимаю,  что это верный способ вызвать к себе громадную волну ненависти.

Есть совершенно замечательный пифагорейский мультфильм, который называется «Козлёнок, который умел считать». Смысл этого мультфильма в том,  что объекты счета, объекты анализа очень не любят исследователей, «счетчиков».  Когда козлёнок начал пересчитывать зверей,  они его возненавидели и начали за ним гоняться.

Но, несмотря на это, сейчас осмысление правозащитного движения очень важно, и это нужно прежде всего самим правозащитникам.

 

Помимо  правозащитной  литературы,  издаваемой различными НПО, в  нашей библиотеке есть  труды,  составляющие духовный, исторический и философско-гуманистический фундамент правозащитной идеи,  совершенно  различные по тематике, эпохе и жанру. Но -  этакие  камни во главе угла. Это  не  только  Джон Локк,  французские  просветители и  отцы американской Конституции. Это и  Четвероевангелие Льва Толстого, и  остров Сахалин Чехова, и  Крутой маршрут Евгении Гинсбург,  философия Льва  Шестова и  политический анализ Ноама Хомского. Каких авторов или  какие-то  конкретные книги в этом роде вы посоветовали бы?

 Не буду называть конкретные книжки,  конкретных  авторов.  Можно говорить об  Андре Глюксмане,  который тоже  является  правозащитником с моей точки зрения, хотя он философ широкого профиля.  Можно многих других перечислять. Хочется подойти вот с какой стороны. Мне безумно интересно, как  развивается правозащитная мысль в самых разных регионах мира. В Латинской Америке, в арабском  мире,  на  Востоке, в Европе. 

На  сегодняшний момент мы можем выделить три основных культуры в современном мире. Это культура  страха,  которая  культивируется в Западной Европе,  в  тех странах,  которые  принято  называть  золотым миллиардом. Они  боятся терроризма,   они  боятся  того,  что  их  догонят,  они  боятся   того,  что  их голодный  мир  проглотит. 

А.Л.: или создают мифы

 Или  создают  мифы.  Замечательно  совершенно  Андрей  Райчев, который у  нас  выступал на  конгрессе,   говорил о механизме  глобальных  паник,  которые просто  захлестывают  человечество  сегодня  благодаря  информационной глобализации.  Это культура страха.

Культура  унижения,  которая   культивируется в основном в арабском  мире,  это совершенно  другая  культура, она, в основном, родилась  из  отставания,  из  очень   сильного  отставания. И культура  надежды.  Это   культура  стремительного поступательного  движения вперед,  культура,  которой сопровождается бурное  экономическое  развитие в странах Востока. Китай,  Тайвань, Южная  Корея,  Япония.  . Вот  как  в этих  разных  регионах   развивается правозащитное  движение?  Это  очень  важно.  

Потому  что  Россия, на  самом  деле,  соединяет в  себе  все  эти  три  культуры. Она включает в себя и культуру страха,  потому  что  и  исламский, и  восточный мир на  нас  довольно сильно  надвигается. В  силу  своей принадлежности к  европейской  культуре Россия   подвержена  культуре  страха.  Россия  включает в  себя и культуру  унижения, потому  что  распался Советский  Союз,  потому  что  мы  все  страдаем  фантомными  болями от  того,  что  Советского  Союза  нет,   сверхдержавы нет …  И  культура  надежды  тоже  здесь  присутствует.

Это  соединение   трех  культур создает  удивительный  эффект.  Неожиданный.  Не  всегда  приятный. И Россия  находится  в  этом состоянии. Поэтому очень  интересно,  как  развивается правозащитное  движение  во всех этих регионах, о которых  мы  очень  мало  знаем. Какие-то  книжки,  какие-то  труды правозащитников  из  этих  регионов  желательно получить,  желательно  на  русском  языке, желательно в электронном  виде.

 

    Как   Вам  кажется, в правозащитном  дискурсе больше важна прикладная,  сервисная составляющая. Или    мировоззренческая?

У  меня  совершено  банальный  ответ  на этот  вопрос,  потому  что я вынужден  ответить: и  то и  другое. Потому  что это -   Сцилла и  Харибда.  Превратиться в контору по  оказанию  правозащитных услуг правозащитное  движение не может,  тогда  оно   окажется  без  руля и  без  ветрил,  и в  конечном  итоге  может  быть  сметено  другим  полем. 

У  выдающегося французского  социолога Бурдье есть  совершенно  точное понятие  поля и  его  автономности,  его  защиты. Поля,  которые  рядом  находятся -  политическое,  журналистское, экономическое, юридическое. И   в  виду  этих полей  находится   правозащитное  поле. Все  они находятся в  состоянии взаимного  поглощения.  И  если  поле  не  умеет  защищаться -  его  съедают. Вот  сейчас  это  происходит с  журналистским  полем.

А  защищается  любое  поле благодаря  механизмам  своей  автономизации. Поле  закрывается.  Вот как  люди  устраивают  заборы,  вешают  замки,  делают   стальные  двери.  Поля  человеческой  деятельности  -  они тоже  закрываются.  Поле  науки закрывается специальным  языком,  выработкой  своего   птичьего  языка,  который  никто  кроме  ученых не  понимает. Созданием  системой  ученых степеней,  многовековой борьбой университетов за  свои автономии. Это  все  механизмы  защиты  поля.  На  дверях  платоновской  академии было  написано -  «Не  геометр да не  войдет». Поле  науки  научилось  защищаться. И от  наползающего  на  него  агрессивного  поля  религии,  и от  поля  власти, и от поля  экономики и  так далее. 

Поле  искусства  тоже умеет защищаться. С помощью  своих   там  всяких  приемов. 

А.Л.: Поле  искусства, мне кажется, не умеет  защищаться...

За несколько тысяч лет научилось. В эпоху Кварточенто меценаты, такие «новые итальянцы», подмяли живописцев и изобразительное искусство стало вырождаться от этой работы на заказ. Но возникла прослойка «ценителей искусства» и через несколько столетий Леонардо уже был более автономен в своем творчестве.

Так же и  поле  правозащиты    должно  научиться  защищаться. И  если у  него  не  будет,  например,  мировоззренческой  части   дискурса,  оно  будет  беззащитно.  Его съедят.  Его  поставят  просто в  пристяжные к  полю  политики или  к  полю экономики. Скажут – да бросьте,  ребята,  не  надо  защищать  права  человека,  какие такие права человека,  что  такое  права  человека, людям  надо  жить  нормально,  поесть от  пуза,  вот  вы  тут  за  этим  и  следите,  что б  было все  хорошо...   Это  будет  совершенно  другая история.  Правозащита  сдохнет. Эта  правозащита  размоется,  исчезнет, прекратит  свое  существование. 

И если  не  будет  сервисной  составляющей,  а только одни    рассуждения о правах  человека,  их  структуре и о  том,  как  это  хорошо и  как  без  них  плохо,  тогда исчезнет  связь с обществом, механизм доверия  исчезнет. Тогда вы,  то есть мы,  будем никому  не нужны. Вот,  видите,  оговорка по  Фрейду - вы,  мы.  Хотя это   правильная  оговорка,  потому  что я  лично  себя  правозащитником не  считаю.

А.Л.:  Мы  тоже   не очень себя считаем.

А  вы  трансформируетесь на  глазах.  Понимаете, это  же  очень  заразная  штука. Вы  пришли  делать   правозащитную  библиотеку и  среди  вас  был  один  правозащитник – Лев Семенович.  Сейчас  вы  все  уже  превращаетесь в  правозащитников.  Это затягивает и я  боюсь,  что  вас  спасти  уже ничто  не  сможет.

 

 Технический вопрос. Замечено,  что и  пользователи, и хранители, и производители информации почему-то педантично делятся строго на два лагеря -  на  сторонников преимущественно бумажного или  преимущественного электронного  вариантов библиотек (вторых намного больше). К  какому из этих лагерей Вы принадлежите?

Я могу  точно  сказать,  что   основой  должен  быть  бумажный   носитель. Это  материальная  основа. 

Я  понимаю  все  ограничения,    понимаю,  что  это  чудовищный  перекос,   понимаю,  что все  хотят  электронную  версию.  Но я  очень  хорошо  помню  замечательный  фильм  «Москва  слезам  не  верит».  Там  был  такой  персонаж,  который  говорил: вот  встретимся с  вами  через  20  лет -  и  ничего  не  будет,  кроме  телевидения; ни театра,  ни  книг - только телевидение… Разговоры о  том,  когда  появилось  кино,   что не  будет  театра,  звучали в  начале  прошлого  века. Ничего,  кино  есть,  театр  есть. Потом появилось телевидение и  все  говорили -  не  будет    театра,  не  будет  кино,  будет    одно сплошное телевидение.  Ничего,  есть и телевидение, и  кино, и  театр. Потом  появился  Интернет, появились  электронные  версии  СМИ,  все  стали говорить -  все,   скоро  вот  этих  бумажек с  черными  червячками  на  них  отпечатанными  не  будет, а  будет  один  Интернет;  газеты  умрут,  журналы умрут,  никому  этого  не надо... Я на  сто  процентов  уверен,  что  все  медианосители  останутся на  своих  местах. Будут  газеты,  книги, Интернет.

Я  за  то,  что бы  основным  носителем  была  бумажная  версия. Но,  безусловно,  нужно  оцифровывать  на  электронные  носители,  чтобы  был   широкий   спектр  услуг,  иначе,  конечно,  библиотека не выживет.

 

 Вот  какая беда с этими  книжками – с одной стороны их ужасно  мало, 3 тысячи экземпляров -  это  уже  большой  тираж считается. А с другой стороны,  если честно,  за  то  время,  пока мы собираем  библиотеку, читателей,  кроме нас с  вами,  почти  нет.

 Я  думаю,  что  эпоха  собирательства в  нашем  проекте очень  важна, но  это  полпроцента решения  проблемы.  На  смену  эпохе  собирательства  должны  придти другие  эпохи -   эпохи  проектов,  связанных с  библиотекой.  Конференции,  круглые  столы,    обучение. 

Может быть  мы   об  одних   вещах  говорим  разными  словами, но  я  не совсем согласен с  руководителем  проекта Львом  Семеновичем,  который  считает,  что  правозащита не  может  быть  профессией. Я  считаю,  что  это  не  так.   Понимаете,  есть  такие  люди,  как  Людмила  Алексеева,  Сергей Ковалев,  Лев  Пономарев, был Андрей  Сахаров. Это  люди,  которые  профессионально  занимаются  правозащитной деятельностью.  Тот  же  самый  Лев  Левинсон

А.Л.:  Лев  говорит, что   правозащитник -  это не  профессия, как не  может  быть  профессией  политика, а  правозащитник «есть реинкарнация «профессионального революционера» времен народничества и «Искры»…

Это  пафос. Я  его  разделяю,  но это  действительно  профессиональные  правозащитники.  Понимаете,  с таким  же  пафосом  можно сказать, что  не  может  быть  профессионального  врача,  это  должно  быть  призванием. Но  извините,   человек,  который  имеет    образование,  занимается  этой  деятельность  профессионально и умеет  это  делать,  он  -  профессиональный  врач. Он  знает,  каким  образом можно  резать  меня  скальпелем.Если  он  этого  не  умеет  делать  -  он меня  убьет.  А  профессиональный  священник?  Может  быть  профессиональный  священник?

А.Л.: Но ведь у  правозащитников  нет  профессионального  образования?

Минуточку,  вот с  этого  места  мы  с  вами  будем  разбираться по  пунктам. На  сегодняшний  момент  я могу сказать,  что есть  более и менее автономные профессиональные поля деятельности. Профессиональный врач, который  не  имеет  профессионального образования -   это  уголовный  преступник, это  убийца.  Профессиональный адвокат, который не имеет юридического  образования – это  шарлатан.  Это очень высокая автономия.

Идем дальше. Я могу  вам  сказать,  что среди  журналистов  на  сегодняшний  день  менее 18 процентов имеют профессиональное журналистское образование. И  вы  мне  скажете,  что  журналистика -  это  не  профессия.  Кто-то,  может быть,  с  вами и  согласится.  Но я  боюсь,  что  подавляющее большинство  журналистов и  не  только  журналистов  понимают,  что  существуют  определенные профессиональные  навыки,  определенная  техника,   так  называемые  ЗУНы -  знания-умения-навыки, как в   педагогике говорят.  Существует профессиограмма  журналистской деятельности и  мы хорошо  можем  отличить  хорошего журналиста  от  плохого,  профессионального от  не  профессионального.  Да,  искра  божья,  талант здесь играют  решающую роль,  но профессиональные  навыки у  профессионального  журналиста, навыки,  которым  можно  научить -   конечно,  имеют огромное  значение.  Поэтому   есть  такая  профессия -  журналист. Хотя  только  18% имеют  высшее  журналистcкое  образование.  Это открытая  профессия. 

Что  касается  правозащиты -  здесь  немножко сложнее. Безусловно,  основную часть  этого  поля  составляют волонтеры. Но есть профессиональное  ядро. Алексеева, Ганнушкина, Левинсон, Бабушкин. Кто  они?  Это  профессиональные  правозащитники. Они,  может,  обидятся,  если  их  так  назовешь,  но  это   на  самом  деле  так -  люди,  которые  профессионально  занимаются  правозащитной  деятельностью. Они  занимаются  этой  деятельностью  с  утра до вечера,  это  их  основная  работа. 

Помните,  как  Иосифа Бродского  судили  за  тунеядство?  Замечательный  ленинградский  процесс.  Он  говорил:  «Я  работаю». «Где  ж  ваша   работа?» -  говорил  судья. « А я  стихи  пишу». «Это  разве  работа?  Это  разве  профессия?», - говорил  судья. 

Вот  точно  так же,  как  писать  стихи -   это  работа,   точно  так же и   заниматься   правозащитной  деятельностью -  это   работа.

Здесь  есть  другая  опасность.   Опасность  такого,  что  называется,   обюрокрачивания  правозащиты.

А. Л.: Чиновники от  правозащиты?

Опасность чиновничьего   подхода, переход   под  крыло  государства.   Но  это  другая  история. Это опять-таки Сцилла и  Харибда.  Я думаю,  что  здесь речь  идет о правозащите как  специальном  поле  человеческой  деятельности.  Ядром  этого  поля  являются  профессиональные правозащитники.  Не  всегда и  не  только  они.  Может  быть  и человек,  который  занимается правозащитой как  частью политики.

Возвращаясь к  пятому  вопросу - каким  образом  выходить  за  пределы  комнаты?  Это  вопрос,  в  том  числе,  обучения.  Нужны    правозащитные школы.  Библиотека  будет  востребована  тогда,  когда она  будет  включена в  какой-то  образовательный  процесс.   Книга    востребована  тогда,  когда  она  является   частью  процесса  обучения. Образование -  это  судьба  книги.  Я  думаю,  что правозащитная  библиотека  имеет большую перспективу  стать  материальной  базой процесса  обучения  правозащитников в стране. Я  думаю,  что  этот  процесс  инициировать   вполне  может  библиотека,  как  основа  процесса  обучения,  процесса  просвещения.  Я   скажу  вещь,  которая  может  быть  воспринята  очень  скептически,  но я  не  вижу ничего  неправильного,  если бы у  нас появилась  такая  специальность. Которой  учат.

А.Л.:  Непонятно,  чему   учить -  философии,  социологии,  экономики…

Одну  секундочку.  Вы хорошо  знаете  структуру  обучения на  журфаке ? Там  учат в  основном  филологии,  литературе, философии,  социологии,  Для  того,  чтобы выучить,  нужен   довольно  сложный  учебный  процесс.  Журналист – это  прежде  всего  образованный   человек.

Современный,  идеальный  журналист,  если  можно  так сказать, во  первых,  хорошо  говорит  на  языке,  хотя  бы  на  одном,   лучше  на  двух,  и  второе -  это  просто  образованный  человек, который  знает  литературу,  современный  мир,  политологию, географию,  историю,  философию,  социологию.

С  моей  точки  зрения,  правозащитник   -   это  безусловно  широко  образованный  человек,   плюс обладающий  специальными  знаниями в  области  права,  спецтехник  правозащиты,  которые  существуют  во  всем  мире.

 

 В этом,  первом  выпуске Вестника ПравЛит есть  две центральных темы: право на жизнь и свобода совести. Первая из них традиционно соотносится с проблемой смертной казни. О чем  здесь  большая публикация. Не ждите,  что  мы спросим Вас,  где  ставить  запятую…

Не  жду,  потому  что я  точно знаю, где  ее ставить. Так  же  как и  вы….

 

…Интереснее другое: социально-экономическое наполнение права на жизнь. В двух словах:  от  голода умирает гораздо  больше людей, чем на электрическом стуле. Достаточно ли  внимания уделяют российские правозащитники этой стороне проблемы? Не свидетельствует ли

содержание нашей Библиотеки о перекосе – в  сторону гражданских и политических прав, в ущерб социально-экономическим?

Это  бесспорно. Такой  перекос  есть, и  я  считаю,  что  этот перекос  правильный.  Это  ловушка,  куда  нас  постоянно  загоняют.  Нам  говорят -  вот,  что  вы  занимаетесь  какими-то  там  правами типа  свободы  слова,  кому  она  нужна, зачем  занимаетесь  какими-то  политическими правами… Вы занимайтесь экономикой,  чтоб людям   было чего есть!  Это -  ловушка,  это  -  лукавство. Правозащитники  не  могут решить проблему накормить  голодных  -  это  проблема  власти,  правительства,  более того,   это  проблема  общества.  Мы  не  можем  загонять  правозащитников в  экономическую  проблематику, превращать  их в  экономистов,  которые  занимаются  вопросами  бюджета,  экономических  проектов и   т.д.  Это  не  правозащитные  дела.

А.Л.: Основным  правом  является  ведь  право  на  жизнь.

Это  правда. Вот  право  на  жизнь,  строго  говоря, обеспечивается  всем  обществом. Нельзя   расширительно  толковать  правозащиту.  Это  смертельно  для  правозащиты.  У  правозащитника  есть  своя  функция.  Он  должен  а) обеспечить   выполнение  той  части   международного  права,  которая  запрещает  смертную казнь,  это  важная  функция, б) обеспечить ту  часть  права  на жизнь,  которая  связана с  бессудными  казнями. Правозащита  не  может  подменить  собой  все  функции государства, все  функции  общества, все  функции  всех  профессиональных  полей,  которые  у  нас  есть.  Такое  расширительное  толкование -  это  лукавство,  попытка убить  правозащиту в принципе. Потому  что  заставить  правозащитника  заниматься  всеми  проблемами  общества -  а  в  вопросе именно  это  звучит -  это   означает  самоликвидацию  правозащитного  движения.

 

 Вторая  тема  Вестника – свобода совести. С какой стороны подойти к столкновению концепции прав человека и религиозного сознания? Если посмотреть на Латинскую Америку -  например,  Никарагуа,  Мексику -  католицизм там был и остается в авангарде правозащитной борьбы. А что в России?

История  нашей  страны  свидетельствует  о  том,  что Русская  православная церковь никогда не была правозащитником.  Если   сравнивать,   например,  с Польшей, где -  так  интересно  сложилась  история -  в  основном  католическая  церковь  вместе  с  профсоюзом  «Солидарность» занимались проблемами  изменениями общества. 

Вообще в  истории  общество  пользуется  подручными  инструментами.  В  некоторых  странах в  авангард  выходят  рабочие, в  некоторых  -  студенчество, как в революции  68-го  года. У  нас  был  момент,  когда в  авангарде  были  горняки Кузбаса. По-разному   бывает. 

В  России  Русская  православная  церковь,  по-моему, никогда  не была  правозащитником. На  протяжении  всей  истории.  Она  всегда  выступала  либо  на  стороне  власти,  либо  была  частью  власти. Всегда.

В то же время, нельзя  говорить  о  церкви в  целом,  потому  что   церковное  тело  гетерогенно. И  сегодня  я могу  привести  целый ряд священников и  отдельных церковных иерархов,  которые являются   лидерами  правозащитного  движения в  России.

А.Л.: Глеб  Якунин?

Безусловно, и  Глеб  Якунин  тоже. Но  Глеб  Якунин  не  находится в  лоне  Русской  православной церкви.  Этот  пример хороший  с  точки  зрения  правозащитников,  но плохой с  точки  зрения   Русской  православной  церкви.

Но я  знаю  священников,  которые  находятся  в  лоне   Русской  православной  церкви, и, не   находясь в  явной  оппозиции к  церковным  высшим иерархам, в то  же  время   являются,  безусловно, очень  сильными,  яркими и  эффективными  правозащитниками. Это  бесспорно.

Но в  целом  позиция  Русской  православной  церкви, и  концепция  так  называемой   социальной  доктрины РПЦ, которая  была  обнародована,  и  вообще  все  поведение  РПЦ  за  последние  годы  свидетельствуют  о  том,  что  РПЦ не  является  правозащитной  организацией.

Я бы сказал, в России актуальна  совсем  другая  история, связанная и с  правозащитой, и с церковью. Я думаю,  что в  России  актуально  защищать  право  на  неверие.  На  атеизм. И  право  на  невмешательство в  другие  частные  и  общественные  сферы со  стороны  церкви.

А.Л.: и  в культурные сферы – актуально

Да,   культурные,  журналистские.  Очень хочется  защитить право  телеканалов  все-таки  без участия  церкви  формировать  свой  контент. И   право показывать те  фильмы, которые,  может  быть, не  нравятся  каким-то  церковным  иерархам.  Право  защититься  от  поползновений,  в том  числе, и  русской православной  церкви на  введение  цензуры, а  это  звучит  все  громче и  громче. Тут  у  нас  не Латинская  Америка,  тут  у  нас  совсем  другая  ситуация.

  

И последний вопрос. Права человека и политика. Знак  равенства или противопоставление?

Права  человека  -  это,  безусловно,  всегда  политика,  но   это  часть  политики. Потому  что в  вопросах  защиты прав  человека правозащитник  всегда  или  почти  всегда вынужден противостоять чиновнику. Потому  что  нарушение  прав  человека,  не  всегда,  но,  как  правило,  в  России,  осуществляется  со  стороны  чиновников. Правозащитник   работает, в  том  числе, и  на  политическом  поле. Но  правозащита и  права   человека   в  какой-то  части находятся  вне  политического  поля, в том смысле,  что  правозащита не  является  борьбой  за  власть. А  политика в  чистом  виде – это  борьба  за  власть.  Это  отношение  такое.  Если кругами Эйлера изображать отношение  правозащитного    поля,  то   это  пересекающиеся курсы.  Правозащита  залезает  на  поле  политики в  том,  что  касается прав  человека и  взаимодействия с властью,  оппозиции к  власти.  Когда  правозащитник  пытается  отстаивать  права  человека, он  вольно  или  невольно  сопротивляется  тем  действиям  политиков,  которые  противоречат  правам  человека. Делает экспертизу законов.  Оценивает  деятельность  исполнительной, судебной  власти.  Он  пытается  влиять на  нее. В этом  смысле  влияния  на  власть   -  это  и  есть  политика. 

Но борьбой  за  власть  правозащитники не  занимаются,  они  работают с  действующей  властью.  Они  не  пытаются войти  во  власть.  Если  они делают это -  они  превращаются в  политиков. Это  возможно. Могут  быть  люди,  которые   совмещают в  себе  две  эти  функции.  Может  быть  политик  правозащитного  толка. Может  быть  судья  правозащитник? Мы  знаем  такой  пример, судья  Пашин. К сожалению,  его  карьера  как  судьи  была  прервана.  И это  свидетельство,  что  государство  отторгает  от  своего  лона правозащитников в чистом  виде.  Может  быть  законодатель  правозащитник. И  мы  знаем,  что и  Ковалев, и  Якунин были  законодателями,  и  Борщев  был  депутатом.

Я с  трудом представляю  себе правозащитников в исполнительной власти. С этим  немножко  сложнее.

А.Л.  Бывшие   бывают...

Бывшие попадаются.  Настоящих  нет. Здесь  поле  правозащиты и  поле  политики  находятся в  сложных  отношениях.  Пересечения  могут  быть,  но они  взаимно  отторгаются друг от  друга. То есть  влияние -  да,   борьба  за  власть,  скорее  всего,  нет.

 

На вопросы редакции отвечал

Игорь Александрович Яковенко

                                                                                                            Записал Арсений Левинсон

 



[1] Игорь Александрович Яковенко - доктор философских наук, профессор,

генеральный секретарь Союза журналистов России.

к оглавлению

следующая статья